Вы здесь

Артем Варгафтик: «Я убедился и продолжаю убеждаться, что мы занимаемся нужным делом»

28 мая 2015

- Как началась Ваша карьера музыкального журналиста?
- Совершенно случайно. Это были времена, которые сейчас уже трудно представить, чуть более двадцати лет назад. Тогда имелась возможность совершенно беспрепятственно в эфире говорить все что хочешь, а также легко в этот эфир попасть. Для этого нужно было придти или связаться каким-нибудь образом с радиостанцией, в данном случае речь идет о «Эхо Москвы», которая считалась  одним из первых и лучших образцов свободы слова в этой стране, но еще и очень дружественно, по крайней мере в начале своей истории, была настроена по отношению к слушателям. 
В результате, слушая в течение пары лет музыкальные передачи, которые делал Анатолий Суренович Агамиров, ныне покойный, я настолько заинтересовался всем этим, что у меня стали возникать какие-то идеи и предложения по поводу чего еще можно сделать передачи. В какой-то момент я просто решил вступить с ним в контакт, что не представляло особого труда. Я позвонил в редакцию, и меня сразу соединили с Анатолием Суреновичем. После разговора по телефону он назначил мне встречу на радиостанции.  Когда я пришел туда, меня поразило отсутствие охраны и полнейшая свобода. Продолжительное время мы с ним встречались на радиостанции и подолгу разговаривали. Человек он был довольно своеобразный, очень плохо видел, и, если в начале нашего общения он еще мог сам с палочкой более или менее, нащупывая дорогу, приходить на работу и с работы, то в последствии ему стало совсем тяжело, приходилось дожидаться жену, которая за ним приедет. Таким образом, у него имелось достаточно много свободного времени, и на тему «поговорить» он был большой любитель. Общение с ним представляло для меня немалый интерес, и какие-то вещи мне запомнились именно как живые приватные разговоры, причем все это происходило в помещении бывшей радиостанции им. Коминтерна на Никольской улице. Надо отметить, что тогда в обществе везде и во всем чувствовалась свобода: не было всех этих запретов на курение, охраны, пропусков и «злобных рож», не составляло труда войти и выйти, у кого-то что-то спросить. Вскоре я начал носить туда пластинки и помогать с подборкой музыки. 
Раньше музыкальные передачи делались в прямом эфире, что называется по-старинке, как это изначально свойственно их природе: живой человек приходит, ставит иголку на пластинку, запускает музыку, комментирует, обсуждает все это, принимает звонки от людей и прочее. Через какое-то время мне предложили в этой передаче что-то сказать, помню, от страха за две минуты слово «чрезвычайно» я произнес восемь раз.

- Ваша работа на радио началась во время обучения в Академии?
- Да, это был 1993 год. В это время я учился на третьем курсе Гнесинской академии.

- Приходилось ли Вам помимо Гнесинской академии приобретать знания, чтобы сформироваться как журналист?
- В этом смысле обучения у меня вообще не происходило. У меня нет никаких документов, что я журналист, и если с меня их спросят, то я не смогу их предъявить. Именно поэтому так нелепо все вышло, когда в конце прошлого года (2014 год) «запустили плюху» о необходимости работы по специальности, которая прописана в твоем дипломе. 
Могу сказать, что среди тех людей, которые делали радиостанцию «Эхо Москвы», людей с дипломом «журфака» насчитывалось один или два человека, и то мы знали, что это счастливые исключения. Именно тогда же мне и объяснили, касаясь вопроса о журналистике, что самое главное разбираться не в том, как слова складывать в предложения, а в том предмете, которому посвящена твоя журналистика, только так. Необходимо разбираться в некоей области, причем она может быть широкой или узкой, но разбираться в ней надо хорошо, чтобы иметь возможность ее расширять так, как этого потребует журналистская профессия, если ты в ней не разбираешься, то расширять просто-напросто будет нечего. 

- Как дальше после первых опытов на радиостанции развивалась Ваша карьера музыкального журналиста?
- Потом нагрянул 1994 год, конкурс им. П. И. Чайковского. Оказалось, что радиостанция намерена его широко освещать, а людей, для этого пригодных, не то чтобы совсем не было, но Агамиров никуда ходить бы не стал по описанным выше причинам, а новости, как счел тогдашний главный редактор Сергей Львович Корзун, очень бы украсили репортажи с прослушиваний конкурса. Собственно этим я и стал заниматься, благодаря чему в течение месяца у меня была достаточно живая ежедневная практика, т.е. я звонил и сообщал то, что мне удалось там услышать, делал маленький репортажик от 40 секунд до минуты, и, что было очень трогательно, в комнате информационной службы появились большими буквами для новостников написанные тогда сразу две трудные фамилии: первая — принадлежала девушке, которая пришла одновременно со мной и была научным обозревателем, ее фамилия была Асцвататурян, а вторая — моя, большими буквами, с правильным ударением. Это необходимо для новостников, когда в эфире представляют корреспондентов: «Наш корреспондент такой-то...» Это был некий формальный знак того, что я стал там работать. Естественно, оформлен я был внештатно, за что платили мне тогда какие-то копейки. Потом, постепенно, мне стали предлагать еще какую-то работу, тогда была отдельная служба программ по культуре, так называемая «прачечная».

- А что собой представляла «прачечная»?
- Там был начальник, были специальные корреспонденты по разным направлениям культурной деятельности: театральный обозреватель, музыкальный обозреватель — это, собственно, А. С. Агамиров (я при нем был неким вторым человеком), кинообозреватель, обозреватель по выставкам и изобразительному искусству и другие. Вместе они и делали программу, специальный культурный ежедневный журнал, который назывался «Арбатский Арс» в честь кинотеатра, когда-то располагавшегося на Арбате. Там было много всего интересного. В результате этой работы, которая началась, образно говоря, не как работа, а как развлечение и попытки расширить кругозор, я узнал очень много полезного, что до сих пор не просто мне помогает, а остается некими рамками профессиональной деятельности.

- Как Вы считаете, музыкальное образование для музыкального журналиста важно ли оно?
- Безусловно. Конечно все люди разные, поэтому дать единственно верный ответ на этот вопрос невозможно, так как нет единственно верного стандарта. Я знаю огромное количество людей с дипломами о высшем музыкальном образовании, которые из своего консерваторского курса помнят только слово «мужиковед». Диплом есть, но толку-то никакого. Можно иметь музыкальное образование, а можно не иметь, только без культурного уровня, без адекватности и без различных коммуникативных навыков журналисту не обойтись. Мне знакомы люди, которые, много работая, достигли некоторых успехов, но именно отсутствие способности (чуть позже скажу, какой именно способности), отсутствие понимания, является огромным пробелом и вредит адекватности их восприятия каких-то сложных и серьезных проблемных вещей. Я считаю, что главная способность, которую дает музыкальное образование — это умение поставить себя на место того человека, деятельность которого ты наблюдаешь и пытаешься оценить, на место человека, который играет, поет, дирижирует, потому что для того кто инструмента в руках не держал, нотного текста в глаза или не видел или же давно забыл как он выглядит — это чужая деятельность, которую он с собой ассоциировать и через себя пропустить не в состоянии. Этот человек может все про это знать, он может прочитать десятки умных книжек, в которых, как правило, тоже написано много всякой ерунды, скажем, такие романы, как «Доктор Фаустус» или «Альтист Данилов» — это гениальные литературные произведения, но написанные немузыкантом. Поэтому, например, в романе «Альтист Данилов», после того, как главный герой выходит с очередного дежурного оперного спектакля, говорится, что он очень хорошо играл. Сразу становится понятно, сказать такое мог человек, который «не в теме», потому что не бывает такого в оркестре оперного театра, чтобы люди с таким чувством выходили после спектакля, они либо нормально сыграли, либо облажались, а вот такого, чтобы он очень хорошо сыграл и был этим горд, и еще специально это ощущал, быть подобного не может.  Вообщем, эти тонкости как раз и отличают журналиста настоящей квалификации от того, кто, по большому счету, только притворяется, что все слышит, все различает, все понимает и может хорошее отличить от дурного.

- Вы сказали, что многие с дипломом о консерваторском образование помнят из курса толь лишь слово «мужиковед», а какое слово запомнилось лично Вам?
- Слово?.. У меня скорее засела фраза на немецком языке, обозначающая квинтэссенцию дирижерского опыта, и звучит она так: «Das muss genau zusammen sein!!!» Это крик дирижера, который не может показать руками свое недовольство, оркестр играет не вместе, а дирижер вместо того, чтобы показать палочкой, начинает говорить словами то, что должен показывать невербально. Правда это уже выжимка из опыта не столько образовательного, сколько практического, потому что я все-таки работал в оркестрах, хоть и немного, пусть по-настоящему полноценно они не обратили мое сознание и не сделали из меня оркестрового музыканта (я ведь закончил Гнесинскую академию как виолончелист). 

- Как возникла идея передачи «Партипуры не горят»?
- Идея возникла не у меня, а у продюсера Олега Геннадьевича Бабицкого и его компании «Центр телевизионного искусства». Хорошо шли дела на канале «Культура», было взаимопонимание и поддержка со стороны тамошнего руководства, потому что телевизионное производство — дело такое: если оно заинтересовано в деятельности канала, то находит продюсера. Интересы на тот момент совпадали и, Бабицкий, который производил уже некоторое количество программ для канала «Культура», увидел во мне, как в корреспонденте, ведущего одной из этих программ. На тот момент я делал еженедельные репортажи про всякие музыкальные события. Эту возможность он увидел в том (это не комплимент в собственный адрес), что, как говорили люди ответственные за монтаж, за сборку программы, за ее верстку, «раз от разу стендапы у него (у меня) становятся все длиннее и длиннее». Ресурс, которым воспользовался Олег Геннадьевич Бабицкий, заключался в том, что человек способен говорить долго без бумажки и при этом вроде бы неполную ерунду. Затем, когда он эту программу предложил на канал, попросил меня написать несколько вариантов того, как это могло бы выглядеть, начиная от дискуссионных программ новой авангардной музыки, и до самого консервативного варианта, который включал в себя рассказы о том, как сделаны и откуда взялись известные произведения, шедевры базового репертуара, истории создания, откуда берется и каким образом делается великая музыка. Этот вариант тогда и прошел. Как потом говорил Бабицкий, почему именно меня он выбрал в качестве ведущего: «Он прет из кадра». Я предполагаю, это означает что, когда я рассказываю (себя-то я не вижу, поскольку обычно делаю передачи по радио) в моем взгляде или в лице заметна некая заинтересованность, которая вроде бы стимулирует интерес со стороны телезрителей. Видимо так переводится на понятный мне русский язык выражение «прет из кадра». Дальше первые выпусков десять мы сделали «на коленке», т.е. у нас не было ни серьезных гарантий, что нам за это заплатят, ни финансирования, никаких интересных для этого творческих возможностей. Просто появился режиссер, оператор и люди с интересным креативным мышлением (сейчас пойди таких найди!), которым действительно хотелось эту историю сделать как нечто новое. Так и придумали, как она будет выглядеть. Общий замысел заключался в том, что парень в смокинге с бабочкой появляется в неких заведомо несоответствующих этому местах и рассказывает о том, что объединяет эти неподходящие места с классической музыкой. Первая программа, насколько я помню, была про первую симфонию Малера...

- А как Вы находили сюжеты для своих передач?
- А что там искать? Есть определенный список произведений, просто выбираешь произведение с историей и рассказываешь о нем. Вот и все.

- Как от радиожурналистики Вы перешли к тележурналистике?
- Через длинные стендапы.

- В Вашей карьере есть  две статуэтки ТЭФИ. Это важно для Вас иметь признание?
- Безусловно важно, вот только у меня нет этой статуэтки, она, как ей и положено, находится у продюсера. А реально она не меняет ровным счётом ничего. Единственное на что повлияли эти премии, возможно, из-за них эту программу, скажем, закрыли не через год, а через два, после присуждения премии. На данный момент она не производится достаточно давно, потому что у телеканала просто нет денег.

- Но ее же закрыли не из-за рейтинга, а просто от того, что нет финансирования?
- Никакое начальство никогда не объясняет своих решений. Нам просто сообщили, что это законченный, исчерпанный проект. Вот и все. Потом что-то изменилось, программу опять открыли. Но, в принципе, канал «Культура» эту программу никогда особо не любил и не считал ее чем-то ценным. Ну показывал и спасибо. Я-то о ней, понятно, совершенно иного мнения, потому что я ее делаю, и меня спрашивать бесполезно.

- Сейчас Вы читаете лекции перед спектаклями в театре им. Станиславского, это скорее научная или журналистская работа?
- Это ни в коем случае не научная работа, я, вообще, стараюсь никакими музыкальными науками не заниматься. Меня попросили рассказывать людям перед спектаклем о произведении, которое они будут смотреть и слушать. Я просто пытаюсь им в этом помочь.

- Что самое трудное в профессии музыкального журналиста?
- Перевод на язык слов того, что слышишь, представляешь себе, и что в общем в не вербальном бессловесном восприятии складывается в целостную картину, но не знаешь, как это выразить словами. В принципе, это те же трудности, которые возникают у умной собаки, которая хорошо понимает, тонко чувствует, но сказать словами не может. Когда от умной собаки переходишь к членораздельной человеческой речи, вот тогда эти трудности и преодолеваются.

- За что бы Вы могли сказать «спасибо», полученному Вами музыкальному образованию?
- За все. Благодаря этому образованию, благодаря общению с людьми, которые делали тоже самое, у которых была сходная участь, сходные цели, сходные интересы, которые вместе составляли среду, я убедился и продолжаю убеждаться, что мы занимаемся нужным делом. Что дело это перспективное, что можно придумать что-то новое, что здесь применимо логическое и творческое мышление, и что это может и должно развиваться.

- Если бы Вы могли выпить чашечку чая с любым из ранее живущих композиторов, кто бы это был?
- Кто бы это был?.. Пожалуй, я бы выпил пивка с Брамсом. Был бы шанс, что он мог сказать что-то интересное, пусть очень краткое, невнятное и парадоксальное, но наверное очень интересное. Поэтому, я бы выпил пивка с Брамсом!


Материал подготовила студента IV курса ИТК Екатерина Таскаева

 
Разделы новые: