Сегодня седьмое марта — красивый предпраздничный день; и пока в магазинах разбирают тюльпаны и конфеты, в концертных залах по всему миру исполняют «Болеро», «Игру воды», «Испанскую рапсодию» и другие сочинения юбиляра этого дня. Всё потому, что ровно 150 лет назад родился Морис Равель.

Равель жил на грани двух веков, точнее, двух миров, разделенных Первой мировой войной. И всё его творчество такое — находящееся на разных полюсах, несоединимое, но в конечном итоге очень цельное. И, если приглядеться, он и сам был таким. 

Французский баск, баскский француз

Морис — «принц-полукровка», в жилах которого текла романтическая французская и экспрессивная испанская (точнее, баскская) кровь. Его отец Пьер-Жозеф родился во французской семье, которая переехала в Швейцарию. В начале 70-х годов XIX века в Испании, куда Равель-старший поехал для работы на железной дороге, он встретил девушку баскского происхождения — Марию Делуар. В 1875 в городе Сибур у них родился первенец, Морис-Жозеф, а через два года, уже в Париже, второй сын Эдуард.

Мама воспитала в будущем композиторе любовь и уважение к культуре малочисленного, но очень самобытного народа басков. Неоднократно Равель обращался к темам яркой и страстной Испании: опера «Испанский час», Испанская рапсодия, «Хабанера», первая часть Трио для струнных и фортепиано и, наконец, «Болеро» — Равель, как в свое время Жорж Бизе, сделал испанскую культуру узнаваемой во всем мире.

Но и «французскость» Мориса неоспорима. Он был настоящим представителем художественного мира этой страны — интеллектуальный, сдержанный, но не лишенный экстравагантности и эпатажа. Парижский денди, Равель всегда одевался элегантно и со вкусом, носил модные бакенбарды, придававшие солидность его облику. Его мир — мир французской богемы. Он дружил с Жаном Кокто, Эриком Сати, Игорем Стравинским, Сергеем Дягилевым, Вацлавом Нижинским. Равель увлекался модной поэзией и живописью французского модерна, интересовался русской музыкой, японским и китайским искусством. Всё это естественным образом проникло в его музыку — Равель стал настоящим проводником новых течений. 

Он музыкально раскрыл импрессионизм, обожал восточную музыку, вдохновлялся поэзией французского символизма и писал вокальные сочинения на стихи Стефана Маларме, Поля Верлена, Шарля Бодлера. Равель стал одним из первых людей искусства рубежа веков, кто задумался о том, что такое настоящая французская музыка и что значит быть французским композитором. Весь его путь посвящен поиску ответов на эти вопросы.

Уважение к прошлому, уверенный взгляд в будущее

Морис всегда с большим уважением относился к культуре прошлых столетий. Своим первым успехом он был обязан фортепианной пьесе «Павана усопшей инфанте». И хотя сочинение написано в характере медленного танца-шествия XVII–XVIII веков, гармонический язык ее освещен лучами современности. Как отмечали многие критики, «Павана» — это не попытка воскресить прошлое. Это рассказ о прошлом, написанный парижанином конца XIX века.

Такую же любовь к старине можно найти в «Гробнице Куперена», созданной уже после войны. Композитор как бы отдавал дань памяти своему предшественнику, великому музыканту Франции, жившему на рубеже XVII–XVIII века. Хотя здесь уже сам Равель понимает свой замысел гораздо шире: «Гробница посвящена не столько самому Франсуа Куперену, сколько французской музыке XVIII века».

Однако Равеля совершенно точно можно назвать человеком «своего века», прогрессивным новатором. Сколько критики было написано в адрес композитора, утверждавшего новый гармонический язык и поражающего слушателей резко диссонирующими созвучиями! «Непривычные новшества» — так окрестили первые сочинения Равеля — становились поводом для споров и дискуссий. Многим современникам, воспитанным на музыкальном языке романтиков, требовалось немало усилий для того, чтобы расслышать красоту  «Отражений», «Игры воды», осознать гениальное техническое воплощение «Болеро».

Драма взрослого, радость ребенка

Равель очень часто в одно и то же время создавал произведения, совершенно контрастные по образам и эмоциональному состоянию. Например, в 1908-м году, с разницей всего в несколько месяцев, вышло два фортепианных цикла, находящихся на противоположных полюсах: «Ночной Гаспар» и «Моя матушка гусыня». «Гаспар» — напряженные зарисовки коварно-обольстительного мира дьявола — первое проявление напряженности и страха неминуемого конца в доселе безоблачном творчестве композитора-импрессиониста. «Моя матушка гусыня» — музыкальные рассказы про Спящую красавицу, Мальчика-с-пальчика, Красавицу и Чудовище, написанные с лукавой простотой, детской радостью и искренностью. 

Особенно сильно ощущение противостояния добра и зла, конечно, спровоцировала война. Равель воспринимал все события близко к сердцу, не мог примириться с бессмысленностью жертв и остаться в стороне от происходящего на фронте. Ему не позволяли отправиться на передовую из-за здоровья, поэтому сначала Морис работал в госпитале, а потом стал шофером грузовика Красного Креста.

Сильнейшие эмоциональные потрясения от войны и внезапная смерть мамы привели к периоду молчания, который, к счастью, не сильно затянулся. Чувство безысходности особенно рельефно считывается в послевоенных сочинениях — в «Вальсе», Концерте для левой руки и в «Болеро». 

Но даже после перелома волшебный мир детства не оставлял композитора. Его опера-балет «Дитя и волшебство» — ещё одна очень светлая, наполненная добродушным юмором страница французского творчества. 

Равель еще при жизни стал лидером французского музыкального искусства. Написанные в период студенчества пьесы сделали его одним из самых престижных музыкантов своего времени. В 45 лет Равель уже был выдвинут на получение ордена Почетного Легиона — правительство Франции таким образом решило отметить заслуги «выдающегося композитора» перед нацией. Но Равель, презирающий официальные знаки отличия, отказался от награды и с иронией высказывался по поводу своей «выдающейся» персоны. 

Так или иначе, не каждый композитор может соревноваться в популярности с Морисом Равелем. Его «Болеро» знакомо самому широкому кругу слушателей, а симфоническая, театральная и камерная музыка становится отдушиной для меломанов. Для Франции и для всего мира Равель был и остается символом нового времени.