1948 и 1953 — переломные в истории советской действительности. Постановление о «Великой дружбе» Мурадели, списки «нежелательных» композиторов, запреты, антисемитизм и смерть Сталина. Именно эти годы значатся на партитурах двух Концертино — Виолончельного и Скрипичного — Мечислава Вайнберга и Симфониетты Бориса Чайковского, которые прозвучали в галерее Niko в исполнении оркестра Prometheus под управлением Михаила Калицкого. Мария Гордиевская размышляет о том, как по-разному в них слышится эпоха и почему эта музыка актуальна и в наши дни.
Вайнберг и Чайковский — два композитора с совершенно разным бэкграундом. Они жили в одно время, сталкивались с одной и той действительностью, но слышали ее каждый по-своему.
1948. Вайнбергу 30. За плечами — Вторая мировая война, которая лишила его сначала родины (сын еврейского музыканта, он бежал из Варшавы в Минск, где и закончил консерваторию), а затем — близких (его родители и сестра пропали без вести, и об их судьбе он ничего не узнает до 1966 года). После окончания войны — первые успехи: переезд в Москву, куда его позвал сам Шостакович, вступление в Союз композиторов, номинация на Сталинскую премию за Фортепианный квинтет… Всё меняется, когда власти вдруг принимаются за «недемократическое» искусство. В год, когда Шостаковича увольняют из консерватории, а семью Вайнберга постигает еще одна личная трагедия (по заказу Сталина убит его тесть, актер и режиссер Соломон Михоэлс), композитор пишет два Концертино, которые при его жизни так и не прозвучат. Виолончельное он переработает в Концерт, а Скрипичное останется «в столе» до самой смерти композитора.
В этих произведениях Вайнберг будто мыслями возвращается в прошлое. Виолончельное концертино начинается как панихида по умершим — с «набатных» струнных в до миноре. Из этих аккордов вырастает элегическая тема, которая вернется в финале и буквально воспарит в вышине. Что это — души, которые наконец обретают покой? Ритмически острые хроматические интонации напоминают о детстве композитора, который вырос в среде еврейских музыкантов. Те же темы слышатся и в Скрипичном концертино. Его смысловая сердцевина — вторая часть, которая начинается с экспрессивной декламационной каденции скрипки и продолжается скорбными хоральными аккордами оркестра. Напряженные интонации в теме солиста вкупе с тембром скрипки снова отсылают к еврейскому детству Монека, как его называли родители.
Эту предельную «натянутость» щемящих интонаций, в которых будто заключена боль композитора, и выразили солисты — Илья Яшин (виолончель) и Равиль Ислямов (скрипка). Вместе с оркестром они озвучивали все «светотени» сочинений — экспрессию и элегичность, скорбь и надежду.
1953. Борису Чайковскому 28. Он находится в самой гуще событий, он их непосредственный свидетель. Постановлением 1948 года осуждают его педагогов Шебалина и Шостаковича, и Чайковского как «пострадавшего» переводят в класс Мясковского и оставляют в консерватории еще на год. В феврале 1953 года при нем арестовывают Вайнберга — его задержали прямо в собственной квартире по обвинению в «еврейском буржуазном национализме».
Тем удивительнее, что в музыке Бориса Чайковского нет «протеста» против внешних событий. В Симфониетте для струнного оркестра слышится светлая печаль и даже некоторая беззаботность: неоромантические песенные интонации простые и ясные. Музыка в исполнении оркестра Prometheus звучит безмятежно, и пластичный жест дирижера Михаила Калицкого дает возможность «течь» льющейся мелодии.
Музыка Вайнберга и Чайковского сегодня переживает второе рождение, звучит на многих столичных площадках, от Зала Чайковского до консерватории и Гнесинки. Формальный повод — крупные юбилеи композиторов, но дело, конечно, не только в этом. И Вайнберг, и Чайковский «говорят» с очень личной интонацией, в их музыке слышится человечность. Кажется, именно этого сейчас так не хватает людям.
Фото на обложке — стоп-кадр видеозаписи концерта (Tarelkin Production)
