В январе в ДК «Рассвет» и в Рахманиновском зале Московской государственной консерватории состоятся два концерта оркестра Elysium. Анастасия Машаргина поговорила с дирижером и руководителем коллектива, студентом третьего курса Московской государственной консерватории Максимом Зайцевым о предстоящих программах, творческих рисках, а также о том, как он создал оркестр практически с нуля, превратив студенческую инициативу в полноценный музыкальный коллектив.
Как пришла идея создать собственный оркестр?
Просто хотелось играть музыку — любую классическую, которая звучит в исполнении симфонического оркестра. Я понимал, что дирижировать профессиональными коллективами мне еще рано, поэтому единственный путь — создать свой. Мысль возникла зимой на первом курсе, примерно за полтора года до нашего первого концерта. Тогда я понял, что самый организационно простой вариант — камерный коллектив с фиксированным составом.
Почему именно Elysium?
Название появилось к лету 2024 года, и его придумал я. Почему всплыло это слово — не знаю. Проверил: на тот момент ни одного классического оркестра с таким названием не было, только известная рок-группа. «Элизиум» — слово древнегреческое: место, где нет ни зла, ни болезней — сад блаженств. Мне показалось правильным назвать оркестр светлым словом, которое несет идею пространства, где остается всё самое лучшее, доброе. Разумеется, это не означает, что наш репертуар только веселый и легкий. Идея в том, чтобы слушатель получал эстетическое насыщение, удовольствие духовного характера.
Как происходил подбор музыкантов?
Первый состав «Элизиума» — талантливейшие музыканты из моего окружения, мои дорогие друзья, единомышленники. Когда-то я услышал мысль Мика Джаггера или Кита Ричардса из The rolling stones: группу нужно собирать из друзей, а играть они научатся. Это мне запомнилось. Перед первым концертом мы отталкивались от идеи сыграть Моцарта и Гайдна, и для такой музыки нужно было ориентироваться на состав венского оркестра: скрипки, контрабас, небольшая группа духовых. И оказалось, что часть музыкантов — мои друзья из консерватории, часть (в основном деревянные духовые) — «друзья друзей». И ребята из Гнесинской школы тоже помогли. А я был «первый среди равных», как говорил мой педагог Владимир Александрович Понькин. В итоге у нас получился большой ансамбль, где каждый чувствует каждого.
С какими сложностями пришлось столкнуться при организации?
На первых порах ты абсолютно один: ходишь в дирекцию, просишь зал, репетиционные классы, пропуска для оркестрантов. Сейчас мне помогает Аня Романовская: она ведет соцсети, подыскивает музыкантов.
Каждый раз чувствуешь большую ответственность и в профессиональном плане: как только встаешь на подиум, даже на репетиции, видно всё — и хорошее, и плохое. После репетиций я ночами перелопачивал партитуры, проверял свои ошибки — случайные или недоработанные. Но главное — видеть, как среди этих трудностей за три репетиции и одну генеральную вырастает концерт.
После первого нашего выступления я очень быстро понял, что не гений. Одно дело — дирижировать в классе под два рояля, другое — выйти к живому составу. А еще сложнее — к друзьям: вчера с ними разговариваешь о личном, а сегодня ты — руководитель. Друзья — самый строгий зритель.
У оркестра есть философия или концепция?
Странно было заявлять «концепцию» оркестру без единого концерта. У нас имелась общая идея: собраться и сыграть достойно. Сейчас очень много оркестров, и репертуар у всех довольно тяжелый. Скажу, возможно, не совсем профессионально, но так и есть: многие стремятся играть Брукнера, Малера, Брамса, Чайковского. Я сам влюблен в эту музыку, обожаю Малера, боготворю Брамса, но мне хотелось в этом непростом времени сделать небольшое «окно», через которое пролился бы свет. Хотелось, чтобы это тепло и сияние шли в зал, чтобы музыка игралась и слушалась с удовольствием — в ясном, светлом, оптимистичном ключе.
Какая музыка прозвучит на ваших январских концертах?
Главная музыкальная идея концерта в ДК «Рассвет» — вокальные циклы с камерными инструментальными ансамблями. Центром программы станет Арнольд Шёнберг и его замечательное произведение «Лунный Пьеро», также будет вокальная музыка Равеля, Стравинского и Шостаковича.
Мне очень интересна работа с вокалистами, взаимодействие с ними — особый, специфический жанр, и для меня это необычно и очень увлекательно.
Второй концерт будет посвящен юбилею Вольфганга Амадея Моцарта — ему в следующем году исполняется 270 лет. Я обожаю Моцарта. Для него нужно «созреть», он сложен, но желание играть его сильнее любых сложностей. В консерватории мы исполним увертюру к «Свадьбе Фигаро», Третий скрипичный концерт соль мажор, где солировать будет мой друг и коллега Роман Шевелёв, помощник концертмейстера. А всё второе отделение посвятим 39 симфонии Моцарта.
Что для вас больший риск: исполнение Шёнберга или Моцарта?
Любой концерт — риск. Иногда говорят, что дирижеры прячутся за оркестром: вышел спиной к залу, сделал движения руками — а музыканты сами сыграют. Но на самом деле так не бывает. «Лунный Пьеро» и современная музыка вообще сложны в плане восприятия — это музыкальный язык, на котором мы не росли, он не ложится на слух сразу, в нем другая логика, в которую нужно долго вникать. Шёнберг — целый мир, не меньший, чем венский классицизм, только заключенный в одном композиторе.
А с другой стороны — Моцарт: «Фигаро», Скрипичный концерт, 39 симфония. Это произведения, которые звучат даже в эту секунду в нескольких залах по всему миру. Но за этой «знакомостью» скрыто огромное пространство нюансов. Даже мажор может оказаться не восторгом, а обжигающим светом. И нужно передать это жестом, настроением, при этом сохранив стиль сочинения. Риск и волнение есть всегда. Просто их природа меняется от программы к программе.
Как выбираете репертуар?
Программы придумываю сам. Советуюсь с концертмейстерами и с Аней Романовской, но часто репертуар приходит почти внезапно. Например, программа для концерта в ДК «Рассвет» сложилась сама, но позже выяснилось, что аналогичную задумку пытались осуществить сто лет назад. Сегодня мы почти повторяем замысел, которому не удалось воплотиться в то время.
Есть ли какие-то ожидания от предстоящих концертов?
Важно, чтобы всё было сделано на достойном уровне — прежде всего в музыкальном смысле. Я понимаю, что идеал недостижим, но стремлюсь к максимальной отдаче и к формированию нашего собственного звучания. Хочется, чтобы мы выделялись не какими-то эффектами, а качеством и внимательным отношением к материалу: к звуку у Моцарта, к концепции у Шёнберга. Чтобы у слушателей не возникало ощущения: «Ну да, студенческий оркестр», а, наоборот, появлялась мысль: «Вот это уровень для студенческого оркестра!»
Что важнее во время выступления — техника или эмоция?
Я не стараюсь «давать эмоцию в зал». Считаю немного дурным тоном дирижировать на публику, будто демонстрируя: «Вот, я почти приблизился к гению Моцарта». Для меня важен баланс. На одной чаше — техника, на другой — концепция, эмоциональность, музыкальность. Если сделать всё идеально технически, но без искры — это пусто. Но и когда искры много, когда она слепит и обжигает, то это разрушает технику и слаженность оркестра. В музыке такая чрезмерность только вредит. Найти баланс очень сложно: иногда уводит в одну сторону, иногда в другую, но я всегда стараюсь держать золотую середину.
Какие у вас ориентиры среди дирижеров?
В первую очередь — мой профессор Игорь Артурович Дронов. Я стараюсь перенимать его подход — не копировать, а адаптировать под себя. Мой первый педагог — Олег Николаевич Мирошниченко: он привил любовь к дирижированию еще в Краснодаре, когда я играл на гитаре и дирижировал народным оркестром. Также огромную роль сыграли Владимир Александрович Понькин и Игорь Юрьевич Берендеев — они начали учить меня профессиональному пониманию симфонического оркестра в Москве. Из вдохновляющих ушедших дирижеров — Караян и Светланов: Караян — это эталонное исполнение Бетховена, Светланов — эталон для произведений Чайковского.
Какими качествами должен обладать дирижер?
Дирижер — это характер. Это внутренний стержень. Ты должен быть для оркестра опорой, лидером и образцом музыкальности: они идут за тобой с закрытыми глазами и не спотыкаются, ты ведешь их за собой, но не тащишь. Нельзя быть тираном — в музыке не должно быть насилия, только взаимное желание творить музыку. И еще: дирижер — не только человек, который «помахал» и ушел. Это и организация концертов, и ответственность перед коллективом.
Какие планы у оркестра в будущем? Есть ли площадки, на которых хотелось бы выступить?
Мечта любого дирижера — чтобы мир услышал, как он чувствует музыку. Но важно понять, зачем тебе известность. Я хочу, чтобы Elysium вырос во что-то большее, чем студенческий коллектив. Чтобы мы выступали не только в консерватории, но и на больших профессиональных площадках: в зале Зарядье, в филармонии. Это реальные цели. А, наверно, несбыточные мечты — сцены Карнеги-холл, Мюзикферрайн. Но некоторые мечты всё же должны быть несбыточными, потому что они помогают достигать реальных целей.
Что можете посоветовать музыкантам, которые хотят собрать свой коллектив?
Делать, терпеть и не бояться.
Фото — Вадим Ольховский
