11 марта в Концертном зале имени Чайковского стартовал четвертый сезон проекта Musica sacra nova — совместного детища Московской филармонии и Фонда Николая Каретникова. В этом году его создатели предлагают публике абонемент In reservato. Он посвящен музыке, которая десятилетиями не исполнялась.
Организаторы в названии In reservato делают отсылку к рассказу композитора Бориса Тищенко о Клаудио Монтеверди: «Лучшие свои сочинения он писал и клал под мраморную плиту. Это называлось In reservato. А когда их достали, оказалось — это самая высокая его музыка». Задача цикла — извлечение этих сокровищ из забвения. Из трех исполненных сочинений, два впервые прозвучали в Москве.
Первая встреча была посвящена трагической и величественной фигуре Александра Локшина. Некоторые никогда не слышали об этом композиторе, а для кого-то его судьба — воплощение правды о тяжелом советском времени. Ложное обвинение в доносительстве, вычеркнувшее его из официальной музыкальной жизни, превратило автора в изгоя. Ему выпала судьба писать «под мраморную плиту». При этом, как заметил исследователь Борис Йоффе в статье «В великой радости одно страданье», Локшин вдохнул новую жизнь и в жанр симфонии, и в жанр вокального цикла.
В этот вечер прозвучала кантата «Мать скорбящая» для меццо-сопрано, смешанного хора и большого симфонического оркестра. С момента создания сочинение было исполнено считанные разы: дважды в Петербурге, затем в Новосибирске и Перми.
Локшин наложил пронзительные строки «Реквиема» Анны Ахматовой на канонические тексты русской православной заупокойной службы, распределив смысловые роли между солисткой и хором: строки поэмы отданы певице, а молитвенные тексты — хору. Произведение состоит из семи частей: композитор отказывается от пауз между ними, тем самым не давая слушателю ни на секунду уходить от нарастающей эмоции.
Артикуляция солистки Полины Шароваровой и хора имени А.В. Свешникова была выверена с филигранной точностью: текст на экране казался формальностью. Голос певицы вплетался в хоровую ткань настолько органично, что было трудно понять, где заканчивается коллективная молитва и начинается исповедь одной женщины. А оркестр имени Светланова под управлением Алексея Рубина бережно сопровождал и заставлял ощутить горе безутешной матери. Финал седьмой части прозвучал как тихая кульминация. В зале остался только голос — обнаженный и беззащитный: «Муж в могиле, сын в тюрьме, помолитесь обо мне».
После такого эмоционального перенасыщения — антракт, который стал лишь короткой паузой перед не менее напряженной второй частью концерта, где звучали произведения Эдисона Денисова и Нектариоса Чаргейшвили.
Заказ написать Kyrie для смешанного хора и оркестра на тему незавершенного фрагмента Моцарта Денисов получил от дирижера Хельмута Риллинга. Замысел смелый: взять недописанный фрагмент Kyrie, от которого осталось тридцать с чем-то тактов и завершить его спустя столетия. У Денисова сначала слышен мотив Моцарта, а затем в эту прозрачную ткань начинают вплетаться нити другой эпохи, которые звучат как естественное продолжение мысли. В финале моцартовская тема возвращается, но теперь она уже неотделима от материала Денисова. Музыка двух композиторов звучит одновременно, дополняя друг друга.
Кульминацией вечера стала Симфония Нектариоса Чаргейшвили — и, судя по оживленному обсуждению в фойе после концерта, именно она впечатлила слушателей больше всего. Это единственное сочинение из программы, которое уже звучало однажды в Москве, в 1989 году, на фестивале «Московская осень».
О музыке композитора сегодня почти нет сведений. «Нет ни одного диска с его произведениями, ни одной изданной партитуры», — написал когда-то Юрий Буцко в своем «Слове о Нектариосе Чаргейшвили». Последнее сочинение автора, законченное в 1970 году, разделило судьбу «закрытых» партитур. Композитор посвятил симфонию памяти Александра Виноградова — солдата, которого вместе с двенадцатью бойцами отправили на верную смерть, чтобы задержать немецкие танки на Минском шоссе. После войны в дупле старого дерева нашли гильзу, а в ней — полуистлевшую записку: «И вот я остался один, раненный в голову и руку… Может, кто найдет когда-нибудь мою записку и вспомнит. До свидания, дорогие друзья».
С первых же тактов — глубокая трагедийность. Исполнение Симфонии показалось запредельным по громкости. Она кричала. Это была музыка, от которой хотелось то ли замереть, то ли встать от переполняющих эмоций. Особенно остро это ощущалось в контексте тишины, окружающей имя автора. Возможно, именно так и должна звучать симфония человека, который поставил в ней точку своей жизни. Нектариос Чаргейшвили закончил это сочинение в 1970 году, а через год ушел и сам. И в голове только один вопрос: сколько еще гениальных партитур спрятано в столах и сколько имен ждут своего часа?
Фотографии предоставлены пресс-службой Московской филармонии
