24 апреля в Концертном зале Российской академии музыки имени Гнесиных состоялся концерт симфонического оркестра Академии под управлением Игоря Андрюшина. Этот вечер заставил пересмотреть привычное отношение к студенческому оркестру как коллективу «на вырост».

Симфонический оркестр Академии в этом концерте звучал по‑взрослому: как коллектив свободный, ответственный, способный удерживать крупную форму. Драматургическая стройность и смысловая глубина программы стали заслугой всех ее участников: музыкантов за пультами, работавших без скидок на статус; дирижера Игоря Андрюшина, который вел оркестр с явной вовлеченностью, энергией и подлинной сценической отдачей; ведущей Татьяны Сапегиной, превратившей список произведений в цельный рассказ о русской симфонической музыке рубежа веков.

Открывала программу симфоническая картина Анатолия Лядова «Из Апокалипсиса». Это одно из самых поздних сочинений композитора, которое при его жизни так и не закрепилось в концертном репертуаре; библейская природа образного строя сочетается здесь с бережным отношением Лядова к крупной форме. Логика исполнения этого сочинения оркестром прочитывалась особенно ясно: тяжелые аккорды медных, низкий регистр струнных, короткие тембровые вспышки выстраивались в четкую драматургию. Игорь Андрюшин вел музыку к кульминациям точно, без лишних отклонений в темпе и динамике. При внешней собранности жеста было заметно, насколько внутренне включен дирижер — он проживал партитуру вместе с музыкантами.

Перед Концертом для фортепиано с оркестром № 2 Александра Глазунова ведущая напомнила, что это позднее одночастное сочинение, во многом подводящее итог симфоническому и концертному опыту композитора. Партию фортепиано исполнял солист Московской филармонии и старший преподаватель РАМ имени Гнесиных Андрей Дубов.

Он выстраивал партию без внешней демонстративности: фразы дышали естественно, piano звучали мягко, кульминации оставались плотными, но не крикливыми. Баланс с оркестром большую часть времени сохранялся выверенным: духовые не заслоняли фортепиано, струнные поддерживали линию, не утяжеляя фактуру. Особенно ясно это проявлялось в переходах от декламационных разделов к лирическим, где фортепиано и оркестр поочередно брали на себя роль «первого голоса». Одночастная форма в таком прочтении членилась на различимые разделы, но сохраняла единую арку за счет общего дыхания, которое задавали Дубов и Андрюшин.

Во втором отделении оркестр обратился к Первой симфонии Василия Калинникова. На Западе ее нередко воспринимали как образец «подлинно русской» музыки — благодаря напевности тем и их связи с песенной интонацией.

В исполнении гнесинского оркестра эта «русскость» прочитывалась по‑своему. Первая часть звучала четко по форме: тематическое развитие, кульминации — всё было выстроено ясно и последовательно. Медленная часть держалась на ровной, спокойной кантилене, скерцо уверенно сохраняло танцевальный пульс и акцентность. Того самого широкого, распахнутого «русского дыхания», о котором часто пишут применительно к Калинникову, здесь, возможно, немного не хватало: мелодии оставались собранными, чуть камерными по интонации. Однако эта сдержанность воспринималась скорее как осознанное интерпретационное решение, нежели как ограничение.

В финале оркестр вновь собрал все линии в единую драматургическую перспективу: звучание становилось более объемным, темпы — увереннее, а кульминации — внутренне оправданными и выстроенными. Здесь особенно ощутимой становилась ансамблевая слаженность: музыканты внимательно слушали друг друга, точно реагировали на жест дирижера, и именно это внутреннее единство определило общее впечатление от вечера — цельного, продуманного и по‑настоящему профессионального исполнения.